rofl smile
rofl smile
rofl smile
rofl smile
rofl smile

– Брюки он к нам в ателье пришел заказывать. Хороший мужчина был, видный, два метра габардину на него ушло. А у нас закройщицей Нинель работала. Нинель – как же! Нинка она была, профурсетка из Зажопинска. Руки золотые, а сама корова старая с начесом из несвоих волос. И глаз нехороший у нее был, блядский такой глаз – вечно мужиков вокруг пруд пруди, так и шастают, насекомые. И муж, и друг детства, и еще один мужчина из соседнего ресторана – «Ашот» называется. И вот присвоила Нинка себе эти два метра в габардиновых штанах на предмет кратковременной любовной связи. Присвоила да и присвоила, но тут у меня дома недоразумение вышло: муж загулял.

Если вы аж двадцать лет замужем, мужа отпускать в свободное плаванье никак нельзя – погибнет. Я ему морду пару раз поправила конечно, и сказала: ты раз и я раз. У меня, может, скоро цикл прекратится, а я еще ничего не знаю про запретные удовольствия. Муж мой, уважаемый человек, партийный – тоже разводиться не хотел. Ну, говорит, душа моя, не мыло – не смылится. Благословляю тебя на единоразовый адюльтер. А ежели принесешь мне французскую болезнь нехорошую – отравлю собственными руками, я тебе как доктор-педиатр говорю. И смеется – шутит, значит.

- Дай! – мой отпрыск требовательно протягивает руку к игрушечной машинке, зажатой в руке у Пашки.
- Арсений! – пытаюсь я урезонить своего круглощекого сына. – У тебя вон в песочнице три своих машинки лежат! Оставь ты Пашу в покое!
Удивительные все-таки существа – дети, в частности, двухлетние. Устройство их психики наглухо отсекает всю коммерческую ценность собственных сверкающих радиоуправляемых игрушек, и возносит в ранг труднодосягаемой мечты самую простую пластмассовую штамповку, но находящуюся в руках у другого ребенка.
- На, держи, - Пашка, улыбаясь, протягивает свою машинку Арсению.
Мой боровичок радостно хватает её, и, сосредоточенно сопя, начинает возить по скамейке. Эх, ну вот, двадцать минут осталось до трагедии вселенского масштаба – когда мы будем собираться домой, и машинку нужно будет вернуть законному владельцу.
- Арсюшка, давай отдадим Паше машинку? – секундная стрелка часов бодренько завершала двадцатый круг. Сын насупился.
- Тетя Настя, да не надо, пусть забирает! – машет руками Пашка.
- Паша, да у него своих игрушек полно! Слушай, а давай ты себе возьмешь ту, которая тебе нравится, из песочницы?
- Да неееет, не надо! – смеется Пашка.
Тоже удивительный человечек. Шесть или семь лет от роду – и демонстрирует поистине взрослое, добродушно-снисходительное отношение к дитю младшему-неразумному. Хотя я вообще редко видела какие-нибудь игрушки у Пашки. Да и та, с которой он пришел сегодня на детскую площадку во дворе нашего дома – вряд ли подарена родителями. Неблагополучная семья у Пашки, ох, неблагополучная. Весной, полгода назад, переехали они в однушку в нашем подъезде. Отец работает на каком-то заводе, и пьет по-черному. Мать не выходит из запоя, сидя дома. Утром отец на пошатывающихся ногах уходит на работу – и к матери начинают шнырять пропахшие прокисшим перегаром неопрятные типы, а Пашку мать выгоняет на улицу. Вечером неизменно захмелевший отец возвращается домой, и вряд ли какой-нибудь вечер проходит без того, чтобы из их квартиры не доносились ругань, крики, звон бьющейся посуды, и глухие удары.
Жалко мне мальчишку, черт побери, очень жалко. Сложно даже представить, что приходится ему переносить. И при этом – спокойный, добрый нрав, честная, открытая улыбка, никогда не жадничает, и всегда готов помочь, если его о чем-нибудь просят. Дети в Пашке души не чают. Когда мы, подуставшие от двух-трехлетнего безвылазного сидения дома мамы, выходим на прогулку – наши чада, завидя Пашку – сломя голову бегут к нему. А тот с удовольствием с ними возится, бегает, придумывает игры. Хотя, казалось бы, ну какому «взрослому» шестилетнему парню интересно возиться с такой мелюзгой? Удивительный человечек.
- Пошли домой, Арсений!

А вот было дело, помню. Лет пятнадцать назад, или поболе. Сидим вечером с мамой на кухне: мама радио слушает, а я мыслями мучаюсь. На предмет того: хорошо ли я приныкала мятую пачку сигарет L&M в кармане старого папиного пальто, или мама сейчас радиоволн наловит, и в резонанс с мыслями моими попадёт. А это чревато пиздюлями. В общем, я мучаюсь, мама Газманову подпевает, и тут вдруг с припева про путану сбивается и говорит: Лида, пойди, ведро мусорное вынеси.
И на часы смотрит. Мама у меня женщина суеверная. Забыл что-то дома, вернулся – язык в зеркало покажи обязательно. Или же вот: когда мимо соседки бабки Кати проходишь – фигу в кармане скрути. Всем известно, что бабка Катя сглазить может как нехуй делать. Или еще: кашу надо всегда доедать, а то муж будет украинцем, и конопатым до кучи. Кстати, святая правда. Всё именно так и было. Ну вот, мама на часы смотрит: шести часов еще нет, значит, можно мусор выносить бесстрашно. В шесть ноль пять это уже преступление – мусор вынести. И плохая, разумеется, примета.
А мне очень сильно влом мусор выносить. Хоть в пять, хоть в шесть. И я ныть начинаю: мол, вот пойду я щас с ведром в подъезд, где какая-то сука жадная лампочку выкрутила, а там на меня негр нападёт. Негр-наркоман из университета дружбы народов. Мама сурово радио выключила и говорит: Какой негр? В нашем Отрадном с восьмидесятого года никаких негров не было. Да и в восьмидесятом, впрочем, тоже. Так, вьетнамцы изредка забредали с Огородного проезда – там у них общежитие. Да и тех наши местные гопники убили уж давно. Так что вот тебе, Лида, ведрище, и дуй его опустошать.
Делать нечего, пошла. Пошла с ведром, и пропала. Пять минут меня нет, десять… Тут уж материнское сердце застучало, заволновалось: доча сгинула! Да и ведро новое было, жалко же. Мама ноги в тапки – и на лестницу бегом. А там я стою. С ведром и с негром. У родительницы сразу и резко дефицит кислородный приключился и помутнение в глазах. Думала, чудится. Но нет. Лида, ведро, и негр. Практически картина Никаса Сафронова.
Потом-то я маме рассказала, что негр случайно подъездом ошибся. Шёл, кстати, к наркоманам в седьмой подъезд, а зашёл в мой. А там я стою: красивая, с новым ведром, на лице – уверенная мыслительная деятельность. Я ж всё о сигаретах переживала. Тут кто угодно влюбится, не только барыга-негр. В общем, подружились мы с ним. Он мне про Никарагуа рассказал, а я ему про других наркоманов, из пятого подъезда. Туда тоже зайти можно. Но больше мы с ним так и не встретились, потому что мама с тех пор никогда больше не посылала меня ведро выносить.

Алексей Сергеевич уныло смотрел в дуло старинного пистолета. Несмотря на то, что одному из экспонатов его маленькой, только начавшей наполняться, оружейной коллекции было лет двести, он находился в полной боевой готовности и сейчас ласково и нежно глядел на своего хозяина, обещая полное избавление неудачливого бизнесмена от всех земных проблем.
- Сейчас я тебе снесу башку, и все будет хорошо, - сладко пела пуля в утробе древнего орудия.
- Да уж, лучше и не будет… - рассеяно отвечал ей Алексей Сергеевич.

Полный крах всего и вся. Сотрудники компании уже давно приходили в офис лишь для того, чтобы спросить «а когда же зарплата?». Заявление на увольнение, правда, пока написало только два служащих из сорока, но это было заслугой царившего в мире кризиса, работников удерживала лишь мысль «да сейчас везде так, а вдруг выкарабкаемся». Клиенты никак не хотели переходить на систему предоплаты, придерживаясь принципа «днем стулья, вечером – деньги». А «стульев» без денег тоже не было. Компания свернулась в замкнутый круг, который становился все меньше и меньше, обруч краха сдавливал, душил, ломал кости. Все имущество давно было заложено - Алексей Сергеевич сидел на чужом стуле, писал за чужим столом и чужой ручкой, ездил на чужой машине, спал на чужой кровати. Хотя какое «спал»? Сном это назвать было сложно, вся жизнь превратилась в сплошной полубред. Выхода не было. Были лишь долги. Было яростное нежелание терять все, что только начинало получаться, что с таким трудом строилось. И было вот это дуло пистолета, которое уже несколько недель каждый вечер вертел в руках бизнесмен.
« Дочку жалко» - подумал Алексей. – «Да не пропадет она, вон уже МГУ четвертый курс почти заканчивает, хватило ума мне все-таки сразу за всю учебу заплатить»

В этот момент ноутбук как-то уж слишком жизнерадостно тренькнул.
В правом нижнем углу экрана вылезло окошко – почтовая программа извещала о получении электронного послания. Тема сообщения заставила Алексея Сергеевича ухмыльнуться. «Помочь? - спрашивал некий отправитель ООО.
- Ага, - ответил ноутбуку бизнесмен. – нажми на курок, а то самому страшно.
Но, впрочем, само письмо открыл.
Сообщение было кратким:
«-ООО «Общество с Ограниченной Ответственностью»
-решаем АБСОЛЮТНО ЛЮБЫЕ проблемы
-оплата по результатам работы»
И все. Ничего больше. Обычный спам. Тем более в два часа ночи

В кунг-фу было принято объявлять удар, перед тем как его нанести. К этому моменту Семенов и Сенсей уже обменялись почти всеми известными ударами. Были и «Тигр царапает лапой», и «Журавль клюет жабу», и «Кабан вообще совесть потерял». И чтоб поединок не становился скучным и однообразным, приемы становились все изощреннее.
- Гопники просят закурить! – объявил Сенсей и со всей дури влепил Семенову в ухо пяткой.
- Гопники - зло! – обиделся Семенов и объявил: - Завскладом танцует медленный танец!
И оттоптал Сенсею ноги. Сенсей взвыл, в прыжке подул на ступни и вернулся в стойку.
- Ведро с раствором падает с пятого этажа! – закричал Сенсей и попытался ударить локтем по макушке Семенова.
- Каска спасает! – блокировал удар Семенов и нанес контрудар. – Спинка дивана была не замечена в темноте.
Только многолетние тренировки позволили Сенсею не упасть на татами, схватившись за пах. Он всего лишь всплакнул и недобро отозвался о производителях диванов.
- Ну держись, Семенов. – недобро сказал Сенсей. – Не замечена бельевая веревка на бегу!
И врезал ладонью по шее Семенова. Семенов захрипел и повалился на пол как мешок с дустом.
- Понавешали тут. – отдышался наконец Семенов и сел на полу. – Грузчик на базаре не совладал с тележкой!
И пнул Сенсея в колено. Колено громко хрустнуло. Сенсей продекламировал самые популярные записи с забора ПТУ. Семенов ухмыльнулся.
- Бежал за тапками, а тут ножка стула! – сказал Сенсей и ударил Семенова по пальцам ноги.
От мата Семенова птицы улетели из города навсегда. Сенсей довольно хрустел отбитым коленом и жизнерадостно хохотал.
- Ах так? – сказал Семенов. – Выходил в темноте в открытую дверь! Руками нащупать пытался, а она между рук.
И влепил точно в лоб Сенсею.
- Черт. Какой подлый прием. – возмутился Сенсей и потер лоб. – Крутил мясо в мясорубке и проталкивал мясо пальцем!
Семенов выл и пытался вызволить палец из железного захвата Сенсея пока его не осенило.
- Несли бревно на плече, а напарник его бросил резко! – закричал он и ударил.
Сенсей выл, катался по полу и держался за плечо. Потом он собрался с силами и закричал:
- Двухлетний мальчик бежит обниматься!
Подбежал и разбил головой нос и губы Семенова.
- Ну берегись. – пришел в себя Семенов и начал как-то странно двигаться. То пригибался и встряхивал волосами, то резко выравнивался и поправлял грудь.
- Школа Софьи Павловны... – побледнел Сенсей.
- Софья Павловна пробивается в автобус! – крикнул Семенов и попер на Сенсея.
Сенсей не успел отскочить и получил два удара локтем по ребрам и четыре чувствительных пинка в спину и осел на пол.
- Софья Павловна, намекает, что надо ей уступить место! – объявил Семенов и навалился на сидящего Сенсея.
Сенсей крякнул и попытался встать.
- Софья Павловна передает за проезд! – закричал Семенов и ткнул в глаза Сенсея.
Сенсей выл и не знал уже за какую часть тела держаться, потому как болело абсолютно все. Семенов раздумывал добить его ударом «Софья Павловна идет со сложенным зонтиком» или это чересчур сильное кунг-фу.

© frumich

Мальчик Петя пригласил девочку Валю в кино. Поскольку в мальчуковом таком возрасте еще невозможно пригласить девочку в ресторан. Из-за отсутствия средств, навыков общения с официантами и несовершеннолетия. Пригласить девочку Валю домой у Петра возможность была, благо что родители весь день исправно торчали на работе, но что с ней делать дома Петр представлял смутно. Да и Кодекс Начинающих Ловеласов запрещал ходить в лобовую атаку. Поэтому оставалось кино.
Девочка Валя благосклонно приняла Петино приглашение, потрепала его по плечу со словами «Не боись, все нормально будет, Петенька» и отбыла краситься маминой косметикой.
Петр тосковал у кинотеатра в ожидании. Тоска подростка вполне объяснима: ВСЕ СМОТРЯТ НА НЕГО, ОСУЖДАЮТ И О ЧЕМ-ТО ДОГАДЫВАЮТСЯ! Каблучки Вали своим цоканьем усугубили тоску Петра. А после того как Валя взяла его под руку, Петр почувствовал себя грязным извращенцем, делающим ЭТО на публике.
- Петр, отчего вы смотрите в пол? – начала разговор Валентина. – Что интересного вам показывают на асфальте?
- Ничего не в пол. – сказал Петр и смело посмотрел на ухо Валентины. – Я на тебя смотрю.
- На этой стадии наших взаимоотношений мы перешли на ты? – обрадовалась Валя. – Вот так вот – вне школы? Что у нас там за кино?
- Дети шпионов! Три дэ! – с ужасом прочел в билете Петя.
- Как это мило. – ласково выдала пенделя Петру Валентина. – Как я счастлива, что это не Морозко и не Розочка и Беляночка. Ну что ж. Пойдемте приглядим за детьми.
- А я и не смотрел какой фильм. Просто билеты взял! – игриво ткнул локтем Петя Валентину в бок. – Какая разница-то?
- Но, но! – строго сказала Валентина. – Сначала поп-корн и кола. Потом уж игрища. Так что устаканьтесь, Петр и дуйте за провиантом для девушки.
Петя купил два больших поп-корна и две колы.
- Это просто праздник какой-то. – восхитилась Валентина. – Пир и вакханалия. Яства и нектары.
- Сама просила. – сказал Петр. – Идем в зал. А то тут люди...
- А в зале у нас гомункулы? – поинтересовалась Валентина. – Пойдемте же скорее в зал, мой рыцарь!
- Отнеси продукты, женщина! – скомандовал Петр. – Мне... Я ... Я скоро...
- В туалет небось? – прищурилась Валя. – Так и скажите – мне в туалет, по делу. Срочно.
- Об этом неприлично говорить! – строго сказал Петр. – Я сейчас.
- Снимите это все на ваш мобильный! И отправьте в программу «Вы очевидец». – крикнула в спину Валя. – Ну а чего? Вы ж очевидец!

Петр Степанович, опаздывающий на работу, стоял у перехода и наблюдал за табло, на котором издевательски моргала надпись «Стойте».
- Стойте. Стойте. Стойте! – раздражался Петр Степанович. – Две минуты стоять и только двадцать секунд идти. Издевательство какое!
- «Идите!» – приветливо моргнуло зеленым.
Петр Степанович, занятый ментальным брюзжанием, пропустил момент, когда стало можно. Табло ласково моргнуло и выдало бегущую строку:
- «Чего тупим? Зеленей не будет.»
Петр Степанович, очень удивился, но совладал с собой и шагнул на проезжую часть. Табло свистнуло громко и выдало бегущую строку:
- «Быстрей, утырок!»
Петр Степанович оскорбился и назло пошел очень медленно.
- «Геморрой?» – поинтересовалось табло. – «Или от рождения небыстрый такой?»
- Вот гнида! – ругнулся Петр Степанович и пошел быстрее.
- «Стоять!» – сменилась надпись на табло. – «Стойте, то есть.»
- Чего началось сейчас? – вслух возмутился Петр Степанович. – Еще двадцати секунд не прошло.
- «Так надо!» – ответило красным табло. – «Стойте на разделительной линии.»
- Фиг тебе! – гаркнул Петр Степанович и рванул обратно. Под визг тормозов, под яростное бибиканье клаксонов, под мат автолюбителей Петр Степанович добрался до заветного тротуара, вытер пот со лба и победно посмотрел на табло.
- «Ну не олень?» – бежала по табло ярко-красная строчка.
- Это что скрытая камера такая? – осенило Петра Степановича.
- «Ага. И УЗИ вам попутно сделали.» – ехидно отозвалось табло. – «Больно надо кому-то такое убожество снимать.»
- Да что ж за хамство-то такое, а? – кипел Петр Степанович.
- «А с вами, кеглями, по-другому нельзя.» – не унималось табло.
- А не пошло бы ты.. – ругнулся Петр Степанович и шагнул на проезжую часть.


«Я всегда был отвратным знатоком человеческих душ.
Это моё самое очаровательное достоинство».

Марк Гэтисс, «Клуб Везувий».

«…за всю жизнь меня не интересовало ничего,
кроме собственного члена, теперь мой член умер,
и я собирался последовать за ним,
пережить тот же роковой упадок…»

Мишель Уэльбек, «Возможности острова».

Часть 1

2007 год был не самым удачным в моей жизни. Вернее сказать, год был хуже некуда. Жена меня бросила, и была абсолютно права. К тридцати трем годам, когда состоялась моя вторая, и пока что последняя официальная женитьба, я все ещё не был приспособлен к семейным отношениям, а ответственности боялся панически. Всех моих прошлых женщин, таких разных внешне и внутренне, объединяло то, что рано или поздно они меня бросали, и это была единственная стабильная структура, которую я за столько лет умудрился создать. Просто удивительно, как жена терпела меня долгих два года, в то время когда я из кожи вон лез, чтобы этот срок сократить. В конечном итоге мое упорство принесло плоды: жена бросила не только меня, но и этот богом забытый городишко, — она укатила куда-то на запад, ближе к пестрой и громыхающей цивилизации, чтобы забыть и своего горе-супруга, и всю прошлую жизнь вообще.

Как и полагается, после развода я пустился во все тяжкие. Считается, что так мужчины выражают страдание, но либо это чушь, либо со мной дела обстояли противоположным образом, — никакие душевные муки меня не одолевали, и катился по наклонной плоскости я всецело из-за того, что был от природы к подобному движению расположен. Я таскался по кабакам, заводя знакомства со всяким сбродом, в результате чего часто попадал в малоприятные истории, много пил и вынашивал идеи мирового апокалипсиса.

— Мы должны развязать войну с Америкой! — вещал я, возвышаясь над сообществом алкоголиков, подонков и просто швали. — Война объединит нас! Только через боль, страдания и утрату мы вернем себе то, что потеряли сто лет назад — национальную гордость, нравственность и самоуважение!..

Эти идеи были так же безжизненны, как и мое существование, претворять их в реальность у меня не было никакого желания. На роль революционера или даже бунтаря я не претендовал. К тридцати пяти годам своей жизни я как-то незаметно растерял зерна смысла, юношеский пыл и жажда жизни улетучились, и теперь я гниющим бревном сплавлялся по реке времени, вяло размышляя куда меня вынесет течение. Впрочем, ответ на этот вопрос тоже не сильно меня беспокоил.

В довершении всего в начале лета 2007-го меня любезно попросили написать заявление по собственному желанию. Это предложение директор завода сопроводил следующим:

— Паша, ты совсем охуел! Я закрывал глаза на то, что ты на работу только к обеду приходишь, но это — уже ни в какие ворота не лезет! Тебя не было два дня, тебя невозможно было найти, и все это время твой ёбаный сервер не работал! Посмотри, на кого ты стал похож! Под глазом синяк, рожа небритая, волосы торчат мочалкой! А рубашка! Когда ты её стирал в последний раз?!

Я хотел было возразить, что два дня провел в милицейском изоляторе, и сотрудники милиции не давали мне позвонить, полагая, что я им хамил, а кровь на рубашке не так то просто отстирать, особенно находясь в милицейском изоляторе!.. Но легкий порыв возмущения уже улетучился, и я подумал, что нет никакого смысла оправдываться и, наверное, так оно будет лучше. Пусть разрушится все, и быть может тогда:

— На пепелище собственной жизни я взращу юное чистое древо познания и любви! — на секунду я вообразил, будто сказал это вслух, и мне захотелось захохотать. Но силою воли я смех подавил, потому что директора завода знал уже давно, и где-то даже уважал. Пять лет назад мы одновременно пришли на завод, и в последующие годы прекрасно ладили. Я сказал:

— Да и хрен с вами. Все равно работа — гавно. Уже два года ничего нового, ворочаем старье и никаких надежд и перспектив. Сетка до сих пор на коаксиале, срам, да и только. Такими темпами завод скоро перейдет на паровую тягу.

— Заявление, и проваливай, — устало попрощался со мной директор, и на том мы навеки расстались.


Утром Юлька разнервничалась. У нее рентгеновское зрение верной жены: она мигом замечает, если со мной что-то не так. А со мной было не так абсолютно всё.
Я собирался уезжать.
- Ну конечно, взяли тебя на работу, еще и в пригород, - проворчала Юлька, отставляя свою чашку. – А то там своих претендентов мало…
- Алкаш на алкаше. Транспортной компании упало на штрафы налетать, вот и берут, кто поприличней… Да ладно, Юль, буду на «Фольксе» курьерить, чем не деньги?
- Витя, ты хоть сам слышишь, что говоришь? – Юлька всплеснула руками. – Кто тебя пустит в «Фольксваген»? У тебя категория какая?
- Для «транспортера» достаточно моей «Б»…
- Еще неплохо бы дороги знать, а ты иначе как в центр никуда и не ездил.
- Я куплю карту.
- Карту, карту… Темнишь ты что-то, - без обиняков заявила она и встала. Я залюбовался. Моей жене сорок два, она старше меня на три года, но у нее стройная фигурка девочки-подростка, гладкая кожа и огромные глаза цвета ясного неба. А у меня морщины на лице, седые виски, и с недавних пор мне уступают сидячие места в метро. Все невзгоды жизни словно бы обходили Юльку стороной – а ей приходилось несладко. Когда я остался без зарплаты, она ни словом меня не упрекнула, хотя на ее худенькие плечи легла забота о нашем семейном бюджете. Устроилась в школу, вести младшие классы. Первая-вторая смена плюс продленка. Если ваше отношение со школой заключается в том, что там учится ваш ребенок, вы многого не можете себе представить. Например, длящегося час за часом ада в окружении истерично орущих и бесящихся малолетних дебилов. Я только что обозвал ваших детей дебилами. Прошу прощения. Я немного не в себе.
- Делать мне нечего – темнить, от тебя разве что скроешь, - с вымученным смешком отозвался я. Запихнул в барсетку паспорт, водительские права, трудовую книжку, военный билет – всё, что предъявляют в отделе кадров.
Юлька так до конца мне и не поверила, с ней притворяться – себе дороже. Уже перед самым выходом я сказал:
- Юль, пока меня не будет… сегодня ведь стажировка… так вот, может позвонить или даже подъехать Борис Сергеевич. Запомни или запиши: Борис Сергеевич. Это – друг…
- Чей друг, Витя? – с прохладцей переспросила Юлька. – Твой?
- Мой. Ну, не друг… знакомый. Довольно давно я кое в чем ему помог, и он назвался должником. На днях объявился в Москве, и, якобы, хочет должок вернуть. Вообще-то, - зачастил я, - он лез в олигархи, а чуть не угодил за решетку. В драке убил парня… ну, и я дал такие показания, что суд квалифицировал как самооборону. – Юлька захлопала глазами. – Слушай, убитый был бандитом. «Братком». Борису выбирать не приходилось, либо он, либо – его. После суда он надолго исчез, но обещался, что услуги не забудет. Так что жди и не волнуйся.
Я поцеловал ее в губы и выскользнул за дверь.

-Ну почему мне так не везет???!!! Ыы-ы-ы-ууу!!! - рыдала навзрыд Галинка, уткнувшись носом в подушку, мокрую и без того насквозь, от пролитых слез. - Гоо-о-о-оспади!!! Ну почему?! Ы-ы-ы-у-у-у!!! Помоги...
- Ну?! - раздалось откуда-то из темного угла Галинкиной комнаты.
- А?! - удивилась девочка, шмыгнув носом.
- Ну, фигли надо?! - прорычал некто неведомый из мрака.
Уголек сигары красной точкой вспыхнул в полумраке спальни.
- А ты кто? - усаживаясь на кровати, и утирая тыльной стороной ладони нос, поинтересовалась Галинка, забыв испугаться.
- Фея! - сказал незнакомец, шагнув из темноты навстречу девочке.
Вот тут Галинке следовало бы точно испугаться, но она только икнула.
- Ну, фигли надо?! - повторил свой вопрос фея, точнее фей, почесывая левую ягодицу. - Давай рожай быстрее, у меня жопа от этого платья чешется.
Галинка снова нервно икнула, пытаясь усвоить неокрепшей детской психикой картину феяявления. Перед ней стоял небритый лохматый тип, со следами недельного пьянства на лице и соответственным запахом, в розовом пышном платьице до колена, сплошь украшенном розочками, рюшечками и оборочками. Голову венчала сияющая диадема. В левой руке фей сжимал полупустую бутылку дешевого коньяка. В уголке рта покоился зажатый губами "огрызок" сигары. Не в меру волосатые ноги были обуты в кеды 42-го растоптанного размера. Завершали картину адового фейства линялые носки, с непередаваемым ароматом химического оружия.